А это что за коллекция у вас - Движимый внезапной жалостью, он подошел к матери

— Велик кулак, да плечо узко — так тоже говорят, — сказал второй посетитель громким, бубнящим голосом. —" Вчера пацан один высмотрел меня на пустыре. Нынче оцепили весь район.

Эвеминг промолчал и откинулся на спинку кресла. Оя подумал, что было неосторожно с его стороны прийти в этот густо населенный дом, к человеку, не вызывавшему к себе большого доверия. Но ничего другого ему не оставалось: последние двое суток он и Никитин метались из рдного конца города в другой, путая следы. И Эвемипгу надо было во что бы то ни стало отделаться от своего слишком опасного спутника, по пятам которого шло п

Приведя Никитина сюда, пообещав ему спокойный ] сам он не собирался здесь долго задерживаться. И вы что же... — начал Эвеминг после паузы, подняв На хозяина глаза. — Вы проживаете в этом доме все двадцать лет?

Бухарцез — сухопарый, с плоской грудью, в заношеп-пом, испачканном красками пиджаке, в помятой рубашке, в стареньких, пузырившихся на коленях брюках — стоял перед гостями прямо, опустив вдоль тела длинные руки. В его тощей, вытянутой фигуре угадывалась, несмотря на костюм, на старческую сутуловатость, военная выправка.

__ Двадцать один год, Борис Николаевич. И, так точно, здесь, — с готовностью отрапортовал он.

Большая квадратная комната с почерневшим от времени потолком, с лепными карнизами выглядела почти пустой. В дальнем углу в полумраке стояла железная с никелированными шишечками кровать; квадратный стол на точеных ножках был придвинут к окну, занавешенному старым одеялом. От давних дней, когда в этом номере второразрядной гостиницы оста

навливались московские средней руки купцы, чиновники из департамента промышленности, небогатые дворяне, наезжавшие но делам опеки, провинциальные антрепренеры, сохранились еще вместительный приземистый шкаф с изогнутым, волнообразным верхом да продавленное красного дерева кресло у стола.

— О-о, двадцать один! — сказал Эвеминг.

Он бесцеремонно рассматривал хозяина своими круглыми, чересчур близко посаженными к переносице глазами. И хотя в его голосе послышалась теперь насмешка, а минутой раньше было беспокойство, глаза у него, как у птиц, только смотрели и видели, никогда, казалось, не меняясь и ничего не выражая.

Это и есть ваше искусство? — полюбопытствовал он, показывая пальцем.

В комнате на полу вдоль плинтуса были разложены для просушки небольшие картоны с намалеванными на них одинаковыми пейзажами: овальный пруд, белые ватные лебеди на голубой воде, ярко-зеленые деревья с симметричными ветками и солнце, похожее на медный пятак. Такая же, но неоконченная картинка возвышалась на столе на косой деревянной подставке среди баночек с красками и кистями. Мое изделие... Источник существования, иначе ска-г ть, — доложил Бухарцев. — По воскресеньям выносил на но На продажУ* Теперь, конечно, жителю не до карти-

— А выход тут один у них, в общий коридор, — неожиданно проговорил второй гость своим деревянным голосом. — Вот какое тут неудобство.

— Успокойтесь, Никитин! Нам осталась только одна ночь... Воды мне! — приказал Эвеминг хозяину. — Стакан воды! У меня сухо в горле...

Круто, по-военному повернувшись, Бухарцев зашаркал к водопроводной раковине у двери.

— Не знаю, чем и угощать дорогих гостей, — сказал он, вернувшись с кружкой. — Не угодно ли чайком погреться? Хозяйство у меня все под рукой.

— Морковный небось чай у вас? — осведомился человек, которого звали Никитиным. — Или на корочках? Небось на корочках?

Тень от квадратного козырька закрывала до половины его лицо с плоским подбородком; руки он держал засунутыми в глубокие карманы пальто.

— Для такого случая найдется и настоящий, — сказал Бухарцев.

И, шаркая туфлями, он заспешил ко второму окну; там, на подоконнике, стояли у пего кастрюли, электрическая плитка, чайник. Пока он хозяйничал, его гости довольно оживленно беседовали, он слышал какие-то фамилии, названия улиц; Борис Николаевич что-то говорил об интендантских вещевых складах, спрашивал, увезены ли из города преступники, содержавшиеся в тюрьме. Но Бухарцев не улавливал смысла беседы: крайнее волнение мешало ему сосредоточиться. Слишком уж долго он — кавалергард в далеком прошлом, штаб-ротмистр, корниловец, участник «ледяного похода» — ждал, состарившись здесь, в городе, изменения своей участи, представлявшегося с каждым годом все менее вероятным. И внезапные события последних месяцев: война, быстрое продвижение фашистских армий в глубь России, появление в городе агентов немецкой разведки, с которой он был некогда связан, не напоминавшей ему о себе в течение двух десятков лет, — произвели на Бухарцева ошеломляющее действие... Из коридора в ком-пату донеслось слабое, смягченное резиновыми наконечниками постукивание костылей, и он прислушался.

«Шныряет, поганец! — с яростью подумал он о Гоге. — Не угомонился еще».