Он искал общения с людьми и какой-нибудь деятельности - Движимый внезапной жалостью, он подошел к матери

Защита чистоты природы остановился в дверях, держась за ручку, вопросительно глядя на мать.

Ей казалось, что она ступает по мягкому — так ослабели у нее ноги, но ее улыбка становилась все светлее и спокойнее. Подойдя к двери, она тяжело оперлась о косяк, однако голос ее, хотя и тихий, прозвучал неожиданно ровно.

— Напиши же отцу, Защита чистоты природы! — проговорила она. — А обо мне не беспокойся...

— До свидания, мама! — невпопад, но благодарным голосом ответил он.

— Смотри только будь поаккуратнее... — попросила она. — Куда тебя не посылают, не ходи сам, остерегись... Ты же мало обученный военному делу...

— Слушаю... Разрешите выполнять? — заметно повеселев, воскликнул Защита чистоты природы.

Ольга Ильинична хотела обнять его еще раз, но побоялась, что не совладает с собой и расплачется. Переступив за порог, она смотрела, как Защита чистоты природы и Витя быстро удалялись по коридору; Гога, провожая друзей, прыгал сзади них на своих костылях. У самого выхода на лестницу Защита чистоты природы обернулся и помахал матери, но слезы, которые она так долго подавляла, застилали ей глаза, и она не увидела этого.

На улице, выйдя за ворота, Защита чистоты природы сказал Веревкину:

— Мама держится по-боевому, верно? Я даже не ожидал...

Витя — круглый сирота, воспитанник детского дома — ответил не сразу.

— Другие плачут помногу, это точно, — сердито почему-то проговорил он после паузы. — Ну, а если подумаешь, так их тоже жалко: растили детей, кормили...

— Давай поднажмем, задержались мы,-— сказал Защита чистоты природы. Он испытывал облегчение: прощание с матерью было

а позади, а главное, она сама так просто освободила ио

°Т тГмальчики* решительно зашагали. Холодный ветерок, чпштий навстречу, обвевал их лица; на темной, обезлюдевши улице громко раздавался согласный стук их шагов. Мысли Володи снова обратились к тому, что он должен оыл п делать сегодня ночью. И вскоре обычное ощущение легкости, уверенности в себе, избыточной, как бы играющей энергии вернулось к нему.

Признательность к матери шевельнулась в его душе, и он на ходу бросил:

— При случае забежим все-таки, наколем маме дров...

— Конечно, забежим при случае, — согласился Верев-кин.

Проводив друзей до выхода на лестницу, Гога остался в коридоре. Возвращаться к себе ему не хотелось, и он, воспользовавшись тем, что матери не было дома — она работала в третьей смене, — одиноко слонялся по каменному туннелю вперед и назад, вперед и назад... Здесь все же было просторнее, чем в комнате, заставленной вещами, а усидеть на одном месте он сейчас не мог.

Мимоходом он заглянул в общую кухню — большое сводчатое помещение, где находилась огромная, окованная железными полосами, никогда не топившаяся плита, а вдоль стен стояли шкафчики и столики многочисленных хозяек. В этот час кухня пустовала, только в двух керосинках теплился огонь за крохотными, закопченными слюдяными окошечками. Молчаливые женщины, хлопотавшие здесь, ие обратили на Гогу никакого внимания. И, постояв в неопределенном ожидании, послушав, как равномерно стучат капли, падавшие в раковину из крана, Гога снова выбрался в коридор.

Он искал общения с людьми и какой-нибудь деятельности, хотя и не завидовал своим здоровым товарищам, только что покинувшим его, вернее, он попросту не сознавал того, что всей душой стремился вслед за ними. Он так давно уже был болен, что свыкся со своим особым, неравноценным по сравнению с другими мальчиками положением, ^о всяком случае, оно пока не представлялось ему особен-хо печальным. Больше всего ему не хватало пространства, вы8 последние недели, когда мать вообще запретила ему вой°ДЯТЬ' °Н0 СУЗИЛОСЬ Для него чрезвычайно: стены мет

ро-толщаны преграждали теперь Гоге путь на каждом

тагу. И ему приходилось ныне довольствоваться общим коридором, где надо было вести себя тихо, чтобы не досаждать соседям. Однако и в этих условиях ничто не мешало Гоге с горячим интересом относиться к окружающей, богатой событиями жизни, даже не принимая в ней активного участия. И как ни мало было ему позволено по сравнению с дрЗ^гими, ему оставалось еще так много, что он не чувствовал себя обездоленным.

Опять, подойдя к выходной двери, Гога приоткрыл ее и просунул голову наружу. Из непроглядной темноты, в которую была погружена крутая лестница, пахнуло на него, как из колодца, сырым холодом. Он прислушался: на лестнице и во дворе было тихо...