Прошу без церемоний. У меня по-холостяцки.

Бывший штаб-ротмистр производил сейчас впечатление захмелевшего человека; он то загадочно посмеивался, щуря на свет глаза в красных, воспаленных ободках век, то порывался куда-то идти, вставал и вновь усаживался. В памяти его проносились теперь другие лица: управдом, заглядывавший к нему иной раз по вечерам, милиционер, с которым он встречался по воскресеньям на базаре, продавец в булочной, дворник... И опять-таки ему вспоминались не свои обиды или неудобства — в конце концов, он существовал не так уж плохо, даже завел счет в сберкассе, — на чужие благодеяния. Воображая себе завтрашнее изумление всех этих людей, а потом их ужас, он точпо пьянел и терял рассудок. Он собирался мстить не за зло — этого было мало для его ненависти, — но за многое добро, оказанное ему, которое так ее разжигало.

— Сиротский у вас чай, ваше благородие! — услышал он скучный, бубнящий голос Никитина. — Одна радость, что горячий, а вроде как и не чай.

Грея на кружке толстые руки, Никитин громко прихлебывал и отдувался; голубые, навыкате, глаза его заслезились. Кепку он наконец снял, обнажив коротко остриженную голову с бледноватой, покрытой пухом плешью на макушке.

— Чаи разные бывают, — продолжал он, наливая себе в кружку. — Есть черный чай, китайский, есть грудной — этот вернее набором звать. Ну, а лучше желтого чая никакого не найти — это уж высший сорт.

Никитин отер ладонью взмокший лоб.

— Папаша наш, когда чаевничать садился, полотенце брал, — повествовал он дальше. — Самовар у нас специальный ставили, двухведерный. Можно сказать, архиерейский самовар. А для нашего семейства его все ж таки не хватало, доливать приходилось. Вот какие любители были, ваше благородие!

— Чем богат, чем богат... — пробормотал Бухарцев. — __ Заставили они нашего брата чай из чайника — снова забубнил Никитин. — Кулаки вы, говорят,

jlo Бухарцев уже не слушал его, опять отдавшись сво-невероятным мечтаниям. Они простирались, впрочем, не слишком далеко, ограничиваясь домом, где он жил, да несколькими улицами, по которым он ходил на базар, в булочную, в москательную за красками. В сущности, бывш

ий штаб-ротмистр желал теперь лишь одного — несчастья и гибели своим соседям. Ибо они обладали всем тем, чем не обладал он, — независимостью, чистотой побуждений, благородством, веселостью. Они были добры, когда он изнемогал от злобы, щедры и сердечны, в то время как он не любил никого. Унижаясь перед ними и завидуя им, он мечтал уже не о том, чтобы обрести все это, но жаждал отнять у людей то, чего никогда не имел сам.