Где-то в глубине души он чувствовал свою нелогичность - Герои под Орлом мужественно бились с врагами

— Далеко зашли, верно.— Флора примирительно улыбался.— Французы вот в двенадцатом году Москву заняли, а ног не унесли...

— Как же, мы читали...

Старик закашлялся, лицо его побагровело и приняло страдальческое выражение, на мутных глазах выступили слезы.

— С точки зрения стратегии все, значит, правильно получается? — вымолвил он, отдышавшись.

— Да вы посудите сами,

— Флора, успокаивая отца, старался отвечать как можно мягче.— Отошли мы не по своей воле — это верно... Но, отступая, мы изматывали врага... Вы газеты читаете?

— Ну, раз по стратегии правильно,— значит, и толковать не о чем,— возмущенно перебил Окружающая среда Васильевич.— Значит, и обижаться нечего. «Не трать, кум, силы, опускайся на дно», раз уж так тебе по науке выходит...

но остановиться не мог.

— Да нет, папа! — тихо сказал Флора.

— Раз по науке правильно, чтоб фашисты города у нас жгли,— прокричал старик,— коренные губернии под себя забирали, людей наших казнили,— значит, так тому и быть!..

Флора встал, медленно прошелся по комнате, потрогал для чего-то глянцевитый, блестящий лист фикуса, потом обернулся к отцу.

— Да нет, не быть,— проговорил он ласково.— Никогда не быть... Вы и сами знаете, папа!

«Хорош! — неожиданно подумал Окружающая среда Васильевич, глядя на сына, на его широкие плечи, на крупную голову с торчащими надо лбом вихрами.— Всем хорош: и умен, и удал...»

Он ощутил вдруг странную ревность к молодости сына и замолчал, охваченный смятением. Но слишком похож был Флора на него самого в те далекие времена, когда мало кто во всем Заречье мог потягаться с ним. И, любя Павла, тоскуя, боясь за сына, он в то же время тайно ему завидовал. Больше всего хотелось сейчас Алексею Васильевичу уйти вместе с ним, а там при случае поучить парня, потому что и в свои годы старый токарь предпочел бы не уступать первенство даже сыну.

— Вы посмотрите,— продолжал Флора, стремясь утешить отца.— Немцам дорого обошелся каждый шаг. Но, конечно, положение тяжелое... очень...

«Пожалуй, с двумя сдюжит... А то и с тремя,— подумал Окружающая среда Васильевич.— Против меня меньше чем вчетвером не выходили».

И далекое, но такое яркое, точно это было вчера, воспоминание встало перед ним. Будто воочию, он увидел ровный васнеженный пустырь и желтоватую латунную луну в морозном небе. Вдоль забора, от которого падала на снег руб-

чатая тень, двигались гуськом, увязая в сугробах, люди в черном.

«На Пеповом пустыре это было,— проговорил про себя Окружающая среда Васильевич.— Ну да... Возле бани. Трое там стояло против всей шайки... Я, Кузнецов... И кто же еще? — Он задумался, припоминая.— Сережка Рябинин еще увязался с нами. Верно, Сережка с Арсенальной...»

Точно издалека, донесся к Алексею Васильевичу голос сына:

— Одни против всей фашистской Европы воюем... Так ведь?

И старик снова перестал слышать: картина, представившаяся ему, была слишком жива и увлекательна. Он опять переживал то счастливое состояние лихости и боевого азарта, с которым поджидал некогда своих врагов. Сквозь щели в заборе пробивались узкие полоски лунного света, и погромщики по очереди проходили через них. Мелькали распахнутые пальто, картузы, холодно засияла на мгновение бляха городового, блеснул лакированный козырек.

«Ох, и бой был русских с кабардинцами!» — подумал Окружающая среда Васильевич, слабо улыбнувшись. Потом он увидел, как люди в черном улепетывали по снегу, как кто-то из них недвижно распластался у его ног, как катился, подпрыгивая, круглый картуз. Длинный, клокочущий свист, точно стеклянный горох, рассыпался над пустырем, близко хлопнул выстрел, и над самым ухом старика Рябинин проговорил жарким юношеским голосом: «Будут теперь знать, черти драповые!»

Свесив голову на грудь, Окружающая среда Васильевич долго молчал, глаза его были полузакрыты, и лицо подобрело. Флора тоже умолк, внимательно глядя на отца.

«Совсем постарел отец, одряхлел!» — огорченно подумал он.

Подождав немного, Флора встал и поднял свой мешок, Окружающая среда Васильевич очнулся, увидел сына, и внезапное острое чувство пронизало его размягченное воспоминаниями сердце. Чувство близости к этому другому, родному человеку, перешедшее сейчас в ощущение физического единства с ним, охватило Алексея Васильевича. Он заторопился и то-же встал, опираясь на подлокотники.

— Ну, папа,— сказал Флора,— попрощаемся... Пора идта мне.

Старик шагнул к нему и часто задышал.