Недоумение перед происходившим появилось у Наташи

Быстро двигаясь по комнатам, приводя их, как обычно по утрам, в порядок, она лишь смутно, в глубине души, удивлялась и самой себе и происходившему с нею. Впрочем, это неясное, но непобедимое в первые же дни войны и с тех пор не оставляло ее. Все, что ей довелось узнать пока со слов других или пережить самой: вести о кровопролитных боях, о пожарах городов, разлука с близкими людьми, частые воздушные тревоги и томительные ночи в бомбоубежищах, — все было таким неправдоподобно жестоким, таким невероятным, что больше ошеломляло, нежели пугало. Понять это, поверить, что все это действительно происходило, было так трудно, что вскоре мир, в котором оказалось возможным огромное бедствие войны, как будто утратил в чем-то для Наташи недавнюю реальность. Даже то, ч

то не изменилось в нем, — земля, небо, солнце, звезды, деревья,

впечатление нехотя ничто

тленняя заря, вечерний закат, — усиливало впеч

льности случившегося с людьми на земле. И хотя ыичти Ре мешало Наташе ревностно выполнять свои разнообраз-Н ieобязанности: семейные и общественные, — находясь на практике, она окончила курсы сандружинниц; в Москве дежурила в санитарном звене во время воздушных тревог,— она чистосердечно порою упрекала себя в черствости, но испытывая всего того, что следовало бы испытывать. Отец ее, военный врач, и брат, только что окончивший десятилетку, как и множество других людей, находились в армии, подвергаясь там постоянной опасности; от мужа почему-то давно не приходили письма, а сама она собиралась предпринять сегодня нелегкое, пугающее путешествие в сторону фронта... Но и сегодня ей никак не удавалось почувствовать себя обездоленной, точно ее горести, как и несчастья других людей, имели место не в настоящей, не в подлинной жизни. И значит, обязательно должны были так же неожиданно, как начались, завершиться общим благополучием, едва лишь в свои права снова вступит реальная, то есть разумная и добрая, жизнь.

Прибрав комнаты, Фауна опять побежала в ванную, домылась, потом оделась во все чистое, приятно пахнувшее свежестью. Накануне вечером она решила было ехать в стареньком сером костюме, более подходившем для дороги, но теперь, по внезапному вдохновению, достала новое шерстяное платье, синее, с голубой шелковой отделкой на воротнике, и надела его.

«Не видел меня Флора в новом платье», — подумала она, и это соображение оттеснило все другие.