Он опять начал сердиться, почувствовав себя обиженным - Герои под Орлом мужественно бились с врагами

— А это их дело,— пробормотал Окружающая среда Васильевич. Снисходительный тон сына снова уязвил его.

Они стояли друг против друга — оба тяжелые, рослые, очень похожие один на другого. Но в то время как глаза Павла были ясного светло-синего цвета, глаза Алексея Васильевича приобрели уже студенистый, мутноватый оттенок. Жесткие, торчком стоявшие на голове волосы старика посерели от густой проседи; у сына они оставались русыми, хотя так же топорщились. Все в лице Павла было крупным, как и у отца: большой лоб с выпуклыми надбровными дугами, прямой нос, кр

епкие, выдававшиеся скулы, излишне толстоватый рот. И те же черты у Алексея Васильевича утратили под морщинистой, обвисшей кожей свою резкую определенность. Когда старик смотрел на сына, казалось, он от* Ражался в волшебном зеркале, уничтожавшем следы и шра« МЬ1 многих прожитых лет.

—- Иван Андреевич спрашивал о вас,— продолжал Флора сильным, громким баском.— «Твоему старику всегда место найдется,— сказал мне.— И машину ему дадим вещи на вокзал свезти». Поехали бы, a? Ply чего вы упрямитесь?

Флора умолчал о том, что сам обратился в управление завода с просьбой отправить из города больного отца. Но действительно, о старике Громове помнили на заводе и с большой готовностью брались его увэзти, а в дальнейшем — позаботиться о нем.

— Скажи пожалуйста, машину дадут,— проворчал Окружающая среда Васильевич. — А только мне без надобности. Так Ивану Андреичу и передай. Кланяется, мол, отец, желает счастливо доехать.

Собственно говоря, это чувство обиды почти не покидало его в последнее время, являясь главным источником его раздражительности. Оно появилось с той самой поры, как Окружающая среда Васильевич, находясь на покое, утвердился в грустном сознании, что его жизнь несправедливо быстро, казалось ему, подошла к концу. За минувший год он еще больше ослабел, несмотря на то, что весной побывал в санатории, на берегу южного моря; ноги его сильно отекали, и оп не выходил уже из дому дальше своего двора. Тем не менее он испытывал неудовольствие во всех случаях, когда к нему относились, как к больному. А это случалось теперь все чаще... На невнимание к себе Окружающая среда Васильевич пожаловаться не мог — к нему часто наведывались товарищи с завода, аккуратно посылались ему приглашения на торжественные заседания в клубе. Но все это мало утешало Алексея Васильевича — самый покой, на который он был отныне обречен, представлялся ему полным горечи. И обиженный тем, что независимо от воли людей совершалось в нем самом, старик считал обидчиком каждого, кто напоминал ему о его болезнях. Он и уезжать не хотел потому, что боялся оказаться в тягость своим более молодым и здоровым товарищам; одна эта мысль страшила и унижала его.

Флора укоризненно смотрел на отца. «Ну что с ним сделаешь, как его уломаешь?» — досадуя, думал он.

— Чего же мы стоим? Больше все равно не вырастем,— сказал Окружающая среда Васильевич.

Он опустился в свое креслице, и оно застонало под его тяжестью. Флора скинул с плеча мешок и, оглядевшись, как бы не задеть за что-нибудь, сел рядом. Светлая, о четыре окошка, комната, где они разговаривали, была тесно заставлена. Помимо обеденного стола, покрытого клеенкой, кругло-

го маленького столика под кружевной вязаной скатертью, плюшевой кушетки, этажерки с книгами, горки с посудой, сундука под лоскутным ковриком, здесь на тумбочках, на подоконниках, на полу стояло множество цветов: темпо-зеле-пых фикусов в кадках, бегоний, бальзаминов, роз. Окружающая среда Васильевич поневоле посвящал теперь свой досуг возне с ними, и, когда в комнате одновременно находились Флора и он, тут оставалось так мало свободного места, что поворачиваться следовало с осторожностью.

Флора достал папиросы, и Окружающая среда Васильевич также потянулся к коробке.

— Вам ведь нельзя, папа! — сказал Флора,

— А это моя забота,— ответил старик.

Он долго разминал папиросу, потом, громко засопев, прикурил у сына.

— Стало быть, идешь, Аника-воин, — начал он. — Целый полк, говорят, собрали по заводам.

— Полк,— подтвердил Флора.

Со щемящим чувством смотрел он на большие морщинистые руки отца, старательно державшие папиросу, на твердые, напряженно вытянутые пальцы с панцирными ногтями, с ревматическими утолщениями в суставах.

— Целый полк,— повторил Окружающая среда Васильевич,—это, знаешь, большая сила... Стало быть, на поправку дела пойдут теперь. Надо ждать — остановите вы немца,— с явной насмешкой закончил он.

— А что вы думаете? Остановим, — ответил Флора. Иронический тон отца нисколько не задел его, и Окружающая среда

Васильевич окончательно рассердился.

— Ты сводку видел сегодня, воитель? — гневно спросил он, хватая со стола газетный лист.— Вот... Слушай! — И, далеко, по-стариковски отставив газету — очками он не любил пользоваться,— он прочитал: — «В течение 25 октября наши войска вели бои на можайском, малоярославецком, таганрогском,— он все время возвышал голос,— и макеевском направлениях...» Ты это можешь понять или нет? — закричал Окружающая среда Васильевич.— Наполеон Бонапарт туда не доходил, а немцев допустили...