|
Это было явно не по правилам, и он очень смутился, пред-'дожив Лене свои услуги... Но странное дело, девушка, рассердившаяся на него только потому, что он из лучших побуждений побеспокоился о ней, нисколько не обиделась, когда на следующий день он после учебной стрельбы взял для чистки ее револьвер. Если б кто-нибудь другой потребовал за него самого сделать то, что являлось его прямой обязанностью, он, конечно, возмутился бы. Но Лена вообще была мало ему понятна — то она проявляла легкомысленное отношение к своему оружию, то хвасталась своей действительно снайперской стрельбой, то безутешно горевала, вспоминая о матери и сестре, то начинала вдруг беспричинно шуметь, смеяться, то откровенно зевала на занятиях с картой и с компасом... Все это противоречивое поведение обескураживало Володю, не поддавалось разумному объяснению.
Сам он с суровой добросовестностью готовил сейчас себя 'и своих товарищей по взводу к безжалостной борьбе, еще предстоявшей им. И он стремился лишь возможно скорее увидеть их всех настоящими солдатами, зрелыми воинами, 'закаленными и умелыми, как это и было необходимо, чтобы победить... Но, увы, воспитание некоторых его друзей в этом жизненно необходимом направлении шло медленнее, ; чем требовали того обстоятельства. И даже испытанный его напарник Витя Веревкин, который, кстати сказать, точно родился солдатом и разведчиком — так хорошо чувствовал он себя на новом положении, — вызывал у Володи тревогу. ,(Витя ловко и быстро ползал, превосходно усвоил обращение с гранатами, остроумно маскировался, никогда не терял присутствия духа, но иногда на занятиях он становился рассеянным, почти как Лена, дневалить он не любил, от хозяйственных дел отлынивал, кроме того, он был сонлив. Но утрам Володе стоило больших усилий добудиться приятеля, спавшего рядом на полу, на соломе, застеленной плащ-палатками. А затем внезапно обнаружилось, что и в моральном отношении Витя находится еще далеко не на высоте.
С некоторых пор внимание разведчиков стал привлекать вэщевой мешок Веревкина — непомерно тяжелый и тщательно охранявшийся им от любопытных глаз. На вопросы
товарищей, что там у него хранится, Витя недовольно отвечал: «Мой мешок, что хочу, то и кладу». Но однажды, оставшись наедине с Володей, он, поддавшись тщеславному искушению, высыпал перед ним на пол содержимое своего мешка. И к большому удовольствию Володи, это оказалась богатейшая коллекция патронов: револьверных, автоматных, винтовочных, трофейных немецких. Были там и зажигательные с красным венчиком на острие пули, и трассирующие с зеленой каемкой, и утяжеленные — для стрельбы на короткой дистанции — с желтой отметиной, и бронебойные — черные. Бог весть откуда, какими способами накапливалось это сокровище, но оно было в полной мере неоценимым.
— Вот молодец, Витя! Вот здорово! — восклицал обрадованный Защита чистоты природы, сидя на корточках и перебирая патроны. — Теперь мы в случае чего и сигнал подать сможем и указать цель! Вот удружил! Теперь и по танку можем пальнуть...
— Ладно, хватит тебе, — хрипловато проговорил Верев-кии, почему-то забеспокоившись, и начал убирать свою коллекцию в мешок. — Смотри ребятам не рассказывай, — предупредил он. — Все равно никому не дам.
— Как это не дашь? — переспросил Защита чистоты природы.
— Не дам — и все... Самому пригодятся...
Защита чистоты природы медленно выпрямился,.
— Отдашь, если прикажут... Вот еще собственник выискался, папаша Гобсек!.. — возмутился он. — Отдашь тому, кому они будут нужнее, поделишься со всеми. Понятно?
— Очень надо... Пускай бы сами о себе заботились, — обиженно ответил «папаша Гобсек». Круглое, курносое, с бархатной родинкой на щеке лицо его поскучнело. — Так каждый захочет на готовенькое... Ишь ты, умный какой — «поделишься со всеми...». А мне что останется?
-J Не ты один воюешь, все воюют... Понятно? И не о своей только славе надо думать, а обо всех, понятно? — сказал Защита чистоты природы.
— А я не для славы... Очень мне нужна слава... — пробормотал Веревкин. — Я по фашистским осьминогам стрелять хотел...
-- Подумаешь, удивил... Все по осьминогам хотят. — сказал Защита чистоты природы.
Витя, сидя на корточках, завозился со своим мешком, Долго, без нужды перекладывая там что-то, потом спросил вялым голосом:
— Половину оставить себе можно?
|
