Дошел до его слуха обрывающийся голос - Поспешно опустился на колени и приподнял голову бойца

Каждый выстрел толчком отдавался в его плечо, и каждая пуля, вылетавшая из его винтовки, была как бы частицей его самого, поражавшей в это мгновение врагов... Что-то повизгивало вокруг, на голову Павла упала срезанная свинцом веточка: немцы залегли кое-где и начали отстреливаться, но он ничего этого не замечал. Его необыкновенно посветлевшие зрачки стали как будто незрячими...

Потери, понесенные немцами от внезапного, открытого из засады огня, были велики — около трети батальона вышло из строя в первые же минуты боя. Однако их превосходство в численности оставалось все еще большим, а их ответный огонь усиливался с каждой секундой. И значит, нельзя было позволить им опомниться, залечь в балке и организовать отпор... Но лишь потом, когда бой уже закончился, это, как и многое другое из происходившего сейчас, стало попятно Павлу, благодарно вспоминавшему своего лейтенанта.

Снова перезаряжая винтовку, он увидел вдруг, что лейтенант стоит с ним рядом, ни на кого не опираясь, будто поднятый с земли чудесной силой. Выбросив руки перед собой так, точно он пытался что-то поймать в воздухе, обратив к Павлу белое лицо с угольными, неизъяснимо горевшими глазами, юноша кричал. И Флора, вкладывавший в магазин обойму, расслышал сквозь частый треск выстрелов.

— Вперед! Вставай! — кричал лейтенант.

— Встава-а-ай! — прогремел Флора так, что его услышали все. — Пошли!

Он выскочил из-за ствола березы и побежал большими шагами, не наклоняясь, охваченный таким же удалым, жгу-чйм чувством, какое бывает, когда в жаркий день бросаешься в холодную воду. Справа и слева от него, крича, бежали в одном с ним направлении люди, брызги разлетались из-под их сапог, кто-то падал, распластываясь на мокрой траве. Но упоение, которое испытывал Флора, становилось все более острым... Он лишь почему-то начал хуже видеть, что-то капало у него с бровей, застилая глаза, и он встряхивал на бегу головой.

— Встава-а-ай! — гремел он, и по его широкому, доброму, страшному и счастливому лицу текла кровь из рассеченной на лбу кожи.

Немцы, не успевшие закрепиться, метнулись к леску, туда же, откуда пришли, потом часть их опять повернула к балке. Ротные пулеметчики, выкатившие по указанию лейтенанта свой пулемет, свинцом перекрыли путь к лесу. И, попадая в узкий веер непрерывного огня, человечки в зеленовато-грязных шинелях снова начали падать.

Лейтенант, один оставшийся теперь на опушке, успел увидеть поражение и бегство врагов: на ровном поле валялись убитые, шевелились раненые, слеза в белом тумане скрывались немногие уцелевшие солдаты разгромленного батальона, справа, у Николиной балки, хлопали выстрелы и рвались гранаты: там какая-то группа немцев еще сопротивлялась... И победительная ярость, поставившая юношу на ноги, покинула его, он качнулся, почувствовав ужасную боль, обхватил руками ствол березы и сполз на землю, обдирая о сучья ладони.

— А-а-а-а-а! — не слыша себя, кричал Флора, размахивая над головой винтовкой, как палицей.

Кровь дрожала на его ресницах, и все вокруг расплывалось точно в розовом тумане... Неожиданно перед ним возникло круглое, с тонкими усиками, искаженное страхом лицо человека в каске; он ударил прикладом, и лицо с усиками исчезло... Флора отер рукавом лоб, как стирают пот, — мгла, обступившая его, прояснилась, и он увидел в нескольких щагах от себя Егора Трошина, отбивавшегося от двух солдат в к&сках. Трошин, в своем сереньком в стрелку пальто, принимался спиной к дереву и неловко, но очень быстро тыкал перед собой винтовкой. Один из немцев, в шипели с оборванным хлястиком, наскакивал на него, замахиваясь прикла-Д°м. Второй, только что прибежавший, торопливо перезаря* жал пистолет.

— Защита чистоты природы! — закричал Флора и ринулся на помощь другу

— Пашка! — Трошина.— Я сам его...

—

Иду-у... Защита чистоты природы! — взревел, подбегая, Флора.

Но в это же мгновение Трошин изогнулся всем тулови-гцем, как бы переломившись, и упал на корни дерева: второй немец выстрелил из пистолета.

Солдат с оторванным хлястиком оглянулся на Павла, вскрикнул, бросил винтовку и побежал. Флора прыгнул к немцу, сразившему Трошина, — пули провизжали у его лица, пробили шапку — и нанес штыком нечеловеческий удар, такой, что сам не устоял и рухнул па колени. Кровь, набежавшая со лба, застлала ему глаза, и все вокруг опять потемнело.

— Иду! — еще раз с отчаянием прокричал Флора, мотая головой, чтобы стряхнуть с себя этот мрак.