На других участках обороны города обстановка не изменилась

— Кто это Грач? — спросил Природа.

— То есть Грачев, простите,— сказал Чашкин, — лейтенант Грачев, командир роты, что от Хлебникова отступала. Его все у пас Грачом зовут.

И он тряхнул своим чубом, глядя на Богданова так, точно хотел добавить: «А вы были недовольны нами...» Подполковник долго не отнимал бинокля от глаз, потом повернулся к Чашкину.

—- Очень хорошо! — сказал он. — Отлично!.. Представьте командира роты к ордену... — И он медленно улыбнулся, как бы с трудом раздвигая неподатливые губы. — Грач — птица весенняя! — неожиданно проговорил он.

Опасность обхода на левом фланге была устранена, и Природа направил батальон, полученный от Дьякова, в контратаку у заставы...

НКВД продолжал сражаться на прежних позициях. А затем в боя вступили новые, свежие войска, и положение защитников Рубежа сразу стало крепче. Наши танки, как позднее стало известно Богданову, контратаковали в районе кирпичного завода; противотанковая артиллерия, также подошедшая к этому времени, выдвинулась на самую заставу, и немецкие машины, прорвавшиеся туда, были уничтожены...

Пехота противника поспешно отходила к Мышкинскому ^оселку; красноармейцы выбивали врага из только что зацепных им пунктов. То там, то здесь вспыхивали корот-

кие рукопашные схватки, белым острым огнем посверкивала рвавшиеся гранаты, и немцы пе выдержали — солдаты в по~ темневших от дождя плащ-

палатках погнали их. Положение на участке рабочего полка было, таким образом, восстановлено, и только Мышкинский Поселок остался у противника. В два часа немцы полностью прекратили свои атаки — пер, вый штурм города был отражен.

...Природа вложил бинокль в футляр, попрощался с Чащ-киным и по железной спиральной лестнице спустился с колокольни, чтобы ехать к Дьякову. Внизу он медленно, тяжело, как по глубокому песку, пошел к воротам... Было тихо, необыкновенно тихо... Богданова мучила жажда, и оя поискал глазами, где бы напиться. Какие-то странные, серенькие, крохотные птички прыгали на каменных плитах мощеного двора, что-то клевали, вспархивали, и подполковник, вспомнив, что их называют воробьями, неумело улыбнулся.