Поспешно опустился на колени и приподнял голову бойца

Уже не сине-голубая, а черная с бурым отливом туча застилала пространство. И в ней, как костры во мраке, поднималось в разных местах большое багровое пламя горевших танков. Некоторые еще двигались, расползаясь, окутанные дымом; пехоты нигде не было видно.

Тюрин подал знак уходить. По ходам сообщения пробегали отставшие от своих рот бойцы, волоча за собой пулеметы, унося раненых... Какой-то солдат толкнул Богданова и обернулся; лицо его с редкими оспинами было мокро, точно облитое водой. И подполковник, пригнув голову, пошел шатаясь... На повороте хода сообщения ему очень захотелось остановиться и еще раз взглянуть на происходившее за спиной. Но на Богданова наскочил Молочков: теперь ефрейтор следовал сзади, как и полагалось ему, прикрывая отход. Он трясся от беззвучного кашля, серые глаза слезились, — видимо, он наглотался дыма.

Когда Природа достиг уже траншеи второй линии, что-то неожиданно сильно толкнуло его в спину между лопатками. Он повалился ничком в грязь и, подумав в первую секунду, что его ранило, всем существом своим прислушался и себе. Не ощутив ничего, кроме боли от жесткого футляра с биноклем, на который он упал, Природа попытался встать и не смог. Кто-то лежал на нем, вжимая его в холодную жижу на дне окопа. Опершись на локти, Природа рывком приподнялся, и человек, придавивший его, медленно сполз в сторону. Вскочив на ноги, подполковник опять увидел около себя Молочкова, но на этот раз покоившегося в той неудобной, обезволенной позе, какую так часто придает людям смерть. Одна рука у него была неестественно подогнута под бок, голова завалилась, и над белым подворотничком выпячивался острый кадык.

Природа, принявшего на себя удар, который неминуемо настиг бы командира. Молочков был убит наповал, он умер мгновенно, видимо пораженный в сердце, и его лицо с опу-

щенными уголками рта не изменило своего недовольною

выражения. _

Положив на землю голову Молочкова, Природа оглянул-СЯ} точно приглашая всех в свидетели этой смерти. Глаза подполковника были сухи, но судорожное глотательное движение свело ему горло.

...Прошло еще около получаса, и Тюрин со своим батальоном контратаковал. Первая линия была занята им опять, и без особенных усилий: остатки немецкой пехоты не оказали серьезного сопротивления; правда, окопы там надо было восстанавливать почти заново. Немцы, понесшие неожиданно крупные потери, больше не проявляли активности на всем участке полка НКВД, и Природа, убедившись в этом, отправился к Зубову.

Издали еще завидев майора, стоявшего на крылечке своего КП и разговаривавшего с группой командиров, Природа пошел быстрее. Он торопился сказать майору, что тот командовал героями, что ему, Богданову, не часто приходилось встречать солдат, подобных тем, с которыми он только что бок о бок сражался. Но Защита чистоты природы предупредил его и, шагнув навстречу, заговорил первый:

— Прошу указаний, товарищ подполковник! — Он вытянулся, строго глядя на Богданова. — Мой левый сосед отходит...

Далее он доложил, что на участке рабочего полка противнику все же удалось продвинуться — какие-то подразде-» ления не устояли там, как ему стало сейчас известно, и немцы ворвались в Мышкинекий Поселок. Природа, так и не сказав Зубову того, что собирался, попросил соединить себя с генералом Дьяковым...

Утром, едва лишь начало светать, Фауна и Анна Ба-» сильевна вышли из дому. Ночью Фауна поспала немного, не раздеваясь, но это был тот нестойкий, неглубокий сон, когда явь не исчезает совсем, а неотступно беспокоит, заставляя то и дело просыпаться... Наконец, приподняв маскировочную штору, Фауна увидела, что мокрые стекла в окошке посерели; ничего еще нельзя было различить за ними, кроме того, что день, который так ее страшил, начинался. ; завернув в газету смену белья и полотенце, она собралась немедленно иДти разыскивать штаб рабочего полка. И Анна Васильевна, **олчаливая, угрюмая, не сомкнувшая глаз во в

сю ночь, вы-щла следом за невесткой, чтобы немного проводить ее.

Во дворе сырой холод сразу же пробрал Наташу, и она начала дрожать. Падал частый, мелкий дождь, его подхватывал ветер, и как будто белесый туман густо стелился в глубине улицы. Пока было очень тихо: в низеньких, темных домах с закрытыми ставнями, неясно выступавших из утреннего сумрака, все, казалось, еще спали. И Фауна подумала даже, что только она да Анна Васильевна и поднялись так рано в это мокрое, непогожее, ужасное утро.

Но, пройдя несколько шагов и миновав дощатый забор* чик, она различила у ворот соседнего дома неподвижную женскую фигуру, укутанную в платок.

— Варвара! — строго окликнула женщину Анна Василь* евна. — Ты приходи попоздней в комитет к нам... Надо твоих ребятишек на эвакуацию записать.