Чудеса в решете, да и только - У стола под лампочкой с жестяным кружком

— Грешному путь вначале широк, да после тесен,— раздался бойкий пришепетывающий голос Казакова. — Погодите, растрясет немец свою силу, тогда другой разговор пойдет...

Окружающая среда Васильевич с трудом поднял на койку ноги и вытянулся... Он сразу же ощутил физическое облегчение во всем теле, но никогда еще он до такой степени не был сам себе неприятен, как в эту минуту,

— «На предприятиях, в колхозах и совхозах нашей страны с каждым днем расширяется предоктябрьское соревнование за лучшее выполнение заданий фронта. Напряженный военный график Ленинградского энского машиностроитель-ного завода ежедневно опережается. ...Каждую смену токарь Полубояринов выполняет четырехдневную норму...» — Прочитав это, Орлов обвел слушателей взглядом. — Был у меня ученик Миша Полубояринов, не тот ли самый? — спросил он.— Похоже, что тот... Ну, так: «...токарь Москалев и его сменщик Кудрявцев дают за смену двадцать деталей вместо семи по норме... Токарь Брусникин, увеличив вдвое скорость резания, выполняет задание на четыреста процентов...»

«И чего они читку эту устроили на ночь глядя?— подумал Окружающая среда Васильевич, мучимый ревностью к успехам неизвестных ему Полубояринова, Москалева, Брусникина. — Людям же поспать надо».

...Орлов вскоре снова ушел в цех, и Казаков подсел к Алексею Васильевичу. Тоненький, маленький, с покатыми плечиками, с легчайшим белым пушком, обрамлявшим венчиком его плешивую голову, он был на год или даже на два старше Экология. Но вот посчастливилось же ему, сердито подумал тот, сохранить завидную подвижность; Казаков даже немного подпрыгивал при ходьбе, точно вспархивал...

— Ты что кручиноват стал, Флора? — спросил он, пришепетывая. — Спи, брат, лучше... Завтра раненько заступаем.

— А сам что не ложишься? — недовольно отозвался Окружающая среда Васильевич.

— Я, брат, почти что и совсем могу не спать, просто Удивительно даже, до чего мой организм теперь дошел, — охотно, как всегда, вступил в разговор Казаков. — Подремлю часок-другой, и все — как в родничке умылся. Апиетшгу вот тоже вовсе нет. Поклюешь чего-нибудь, кашицы там, сухарика, и сыт.

Экология подвигал под одеялом своими отекшими ногами; боль в них как будто несколько ослабела.

— Так ты и совсем, поди, отучишься скоро жевать, — не глядя на приятеля, сказал он, — вроде как небесным ангелом станешь...

— Во-во... Я и сам того опасаюсь, — весело ответил Ка-аков. — А только я думаю, что это у меня потому, что я

со все, словно бы испаряюсь. Значит, и требуется мие не как другим, а четвертиночка.

Приставив ребром свою правую руку к пальцам левой он показал, сколько именно ему сейчас надо. !

— ! — все так же весело продолжал он.— Ты вот, я замечаю, слишком отяжелел Флора, а меня, брат, все меньше на земле становится. Ты словно бы прибавляешь год от году, даже чересчур у тебя получается, а я легчаю все.

Окружающая среда Васильевич промолчал: болтовня Казакова раздражала его.

— Эх, было времечко, ела кума семечки!.. — воскликпул тот. — И куда все подевалось, вот вопрос! Ты же, к примеру, даже вообразит

ь невозможно, какой силач был. Прямо медведь косолапый!..

На соседней койке зашевелился токарь Алмазов — седоволосый, с окладистой бородой, похожий на рождественского деда; сеточка мелких красных жилок у него на ще-ках создавала впечатление румянца. Сунув между колен руки, свесив на грудь красивую гривастую голову, Алмазов давно уже неподвижно сидел так, не принимая участия в беседе.

— Видишь ты, какие дела, — глухо заговорил оп теперь. — Если мы считать возьмемся, у кого какая хворь, так до утра пе сосчитаем. А теперь об этом забыть падо.

— В самую точку попал! — радостно закричал Казаков.— Нынче молодежи без нас никак не обойтись. Придется еще разок, напоследок уж за свою власть постоять.

— Ты бы потише, Кузьма! — сказал Экология. — Люди отдохнуть легли.

Алмазов опустил белоснежную голову и опять погрузился в задумчивость. Казаков оглядел высокий, со сводча-тым потолком, просторный подвал; из дальнего угла, где на скамьях, а то и на полу спала «молодежь», то есть люди, возраст которых пе превышал полувека, доносился чей-то громкий, равпомерный храп.

— Заснул уже Протасов,— удивившись, сказал Казаков. — Здоровый, черт, как лег, так сейчас же и заснул...

Неподалеку приподнялась над подушкой остриженная ежиком голова Николаевского — чеканщика и гравера. Это был тоже давний знакомый Экология — очень деликатпый, мягкий и участливый человек,

— А вы заметьте, Кузьма Данилович, — нетвердым, как бы с трещинкой голосом проговорил он, обращаясь к Казакову, — привычный труд — это лучшее лекарство. Через недельку и аппетит у вас появится, как у молодого, и соп„.