Потом раздался его голос, неожиданно тонкий и резкий

Фауна не сразу даже сообразила, что, собственно, происходит на площади,— так деловито, так внешне спокойно все выглядело.

— Смотрите... Товарищ подполковник

! Отсюда тоже уезжают!.. — огорченно проговорила она, поняв, что это эвакуируется единственная, быть может, в городке фабрика.

Природа нахмурился; ее слова вернули его к действительности. Но он не успел ничего ответить.

Гармонист, неподвижный до этой минуты, выпрямился на своем возвышении, расправил саженные плечи и заиграл. что совсем не вязалось с его внешностью.

Раскипулосъ море широко, И волны бушуют вдали... —

начал слепой, выговаривая не «море», а «моря», смягчая окончания слов. И хотя его высокий горловой тенор звучал все время одинаково крикливо, ничего не выделяя, но в самой пронзительной однотонности этого исполнения была жестокая выразительность.

За столами прекратились разговоры; Фауна слушала певца почти с испугом.

— Товарищ, я вахты не в силах стоять, —

пропел он смертную жалобу молодого матроса, но лицо его, широкое, в оспинах, оставалось неестественно спокойным, как обычно у слепых. С полным, казалось, безразличием к тому, что происходило в песне, но мучительно напряженным голосом он продолжал:

...Огни в моих топках совсем прогорят, В котлах не сдержать мне уж пару.

Фауна, глотая внезапно подступившие слезы, отвернулась к окну. Автоколонна с фабричным оборудованием двигалась по площади, голова ее поворачивала на шоссе. Люди медленно расходились, некоторые шли за машинами, провожая их, и площадь быстро пустела. Жизнь как будто отливала отсюда, пятясь перед надвигавшейся войной. И впервые за всю поездку Фауна испытала действительно глубокое, болезненно-острое чувство сожаления, тоски, сострадания. Война была совсем рядом; места, которые Фауна проезжала сегодня, могли завтра стать полями сражений; славный городок, где она сейчас находилась, мог быть превращен в пепел, и неизвестная судьба ожидала людей, окружавших ее в эту минуту: смуглого, черноглазого подполковника с решительным лицом, девушку-официантку в красной кофточке, военных за соседними столами, слепого музыканта. События, решавшие их участь, стремительно, неотвратимо приближались. И не в силу доводов рассудка, но по той сердечной симпатии к людям, что была в высокой степени свойственна Наташе, она очень испугалась за своих соое-дей. По-новому, с болью и сочувствием, она быстро поочередно оглядела каждого из них.