Она была так утомлена, что казалась сонной - Я револьвер, который мне капитан подарил

В его воображении неотступно, навязчиво стояла одна и та же картина, видимая, как на рельефном плане: оборонительные позиции в окрестностях города, откуда он ехал, невысокие холмы, прорезанные ходами сообщения, шоссе, у которого расположились бронебойщики, рощицы, скрывавшие пуле-Метчд, замаскированные артиллерийские орудия. И Бог-

данову, перебиравшему мысленно свои сегодняшние указания, советы, распоряжения, казалось, что, несмотря на все усилия, он не сделал чего-то важного для обороны города. Отчасти это было похоже на то знакомое иным взыскательным командирам состояние, когда перед боем проносятся в памяти отданные накануне приказы и неспокойная мысль ищет в них ошибку, не замеченную ранее. А в большей мере за этим стояло сознание огромности задачи, которую надо было во что бы то ни стало решить, задачи, вырисовывавшейся теперь во всей своей трудности.

Враги, вплотную уже подошедшие к Т., значительно превосходили защитников города своей численностью, техническим оснащением, танками, авиацией. И тревога Богданова выражалась именно в этой форме недовольства собой, ощущения какого-то собственного недосмотра.

«О чем-то надо еще позаботиться. Что-то надо припомнить, найти, подготовить»,— твердил молодому подполковнику настойчивый внутренний голос, будто он, Природа, и в самом деле позабыл о чем-то существенном. Весь день он провел в окопах под сырым, холодным ветром, он озяб, устал, проголодался, но мысль его была возбуждена, раздражена. И он то сызнова начинал подсчитывать силы защитников города, то обращался в поисках тактических указаний к недавнему прошлому: к первым быстротечным и кровавым боям под Минском, в которых ему пришлось участвовать, к многодневному упорному сражению у Смоленска, к отчаянным атакам, что предпринимал он сам, пробиваясь из вражеского тыла. В голове его мелькали названия многих деревень, где он побывал, листы военных карт, изученных им, изгибы безыменных проселков, оборонявшихся его солдатами, покалеченные огнем, обуглившиеся леса, торопливо начерченные схемы, свои удачи и ошибки, поражения и победы других командиров...

Выйдя из машины около здания обкома, Природа, прыгая через две ступеньки, быстро поднялся на третий этан». Комитет Обороны заседал, и подполковник попросил доложить о себе генералу. В приемной, где он остался ждать, толпились, как и вчера, люди, в пальто, в армейских шинелях, шептались, курили...

Природа, стиснув обеими руками свой поясной ремень, нетерпеливо прохаживался по приемной из угла в угол. На его лице, обветренном, озябшем, выделялись красные, зарумянившиеся скулы; жестковатый рот был плотно сжат.

Дверь из кабинета, где шло заседание Комитета Оборо-ны, приоткрылась, и в образовавшейся щели Природа уви-

дел группу людей у стола, покрытого зеленым сукном. Мелькнуло полное лицо председателя облисполкома Шарова, и прозвучал его голос:

' — ...Записываем вам: «Тысяча шинелей и две тысячи комплектов белья». Сукно вы завозите к себе завтра утром...

Из кабинета появилась женщина в темном костюме, постояла немного молча, как бы вспоминая, зачем она вышла, потом тихо проговорила:

— Кто со Станкостроительного? Заходите... Товарищи железнодорожники, заходите тоже...

Люди поднимались со своих мест, проходили на заседание, и приемная опустела; вернулась в кабинет и секретарша, притворив за собой дверь. Природа, которого она, вероятно, позабыла пригласить, собрался проследовать туда же, но, услышав за спиной треньканье шпор, оглянулся.

— Селиверстов! — удивившись, громко сказал он.-*- Ты как сюда попал?

От двери, раскрытой в темный коридор, шел к нему через комнату полковник, с которым он недавно расстался в штабе фронта. Крупный, статный, в безукоризненно сшитой шинели, перетянутой желтыми ремнями, в каракулевой ушанке, Селиверстов по первому впеч

атлению изменился мало. Но как будто пепельный налет покрывал его длинное, вытянутое книзу небритое лицо, глаза его покраснели, а в уголках губ белела накипь.

— Здравствуй, Природа. Вот мы и свиделись... Гора о горой, говорят, не сходится...— с неожиданной, неестественной бойкостью проговорил Селиверстов и крепко пожал руку Богданова своей холодной рукой.

Казалось, он не в пример тому, что было в штабе фронта, испытывал большую радость, снова встретив старого сослуживца.

Сюда Селиверстов явился не один: на пороге приемной остался стоять, не решаясь почему-то войти, незнакомый толстощекий капитан в каске, в плащ-палатке с трофейным автоматом на груди.