наше наследство

Весна сильно запоздала. Весь апрель стояли крепкие утренники, таявшие днем снега уходили в небо, и большого половодья, как ожидали, не случилось. Поворот на тепло произошел в ночь на тридцатое: подул южный ветер, пригрело солнце — и затаившаяся в древесных почках и в корневищах трав сила возрождения в два дня преобразила землю. В первомайские праздники по всему лесу гремел торжественный, к сожалению, не доступный человеческому уху салют — лопались мириады березовых, ольховых, ивовых почек.
Иван Николаевич торопился в деревню. Его охватило понятное только старикам нетерпение — увидеть весеннее пробуждение, насладиться его неостановимой, подвластной только солнцу силой. Он появился в Дубровке в полдень пятого мая, увидел под окнами горку белого силикатного кирпича и невысокий штабелек досок, но не задумался, зачем они тут, поскорее отомкнул замок, скинул с плеч походный рюкзак и, как был в дорожном платье, поспешил в лес.
Бор начинался сразу за околицей. Старые сосны в войну были вырублены, но успел подняться подлесок. он был густой, с примесью березы и ольхи, неухожен, как всякий беспризорный,— захламлен свалками и железом, изрезан нужными и ненужными дорогами. Тонко чувствующего природу Ивана Николаевича возмущала безалаберность дубровцев, не умеющих ценить такое благо и красоту, но не в его власти было чтото изменить, и он, с какойто болезненнощемящей страстью влюбленный в лес, уходил за наслаждением все дальше и дальше от деревни — в сопки.
Место это называлось Ключи. Изпод сопок били прозрачные родники, они подпитывали небольшие, зараставшие тростником и кувшинками озерца, промывая через тропы и поляны неглубокие руслица, которые безжалостно заваливали тракторные колеса и гусеницы, а ручьи снова и снова, разливаясь лужами, подмывали дороги, упорно и настойчиво искали свои пути к озерам, чтобы не дать им иссякнуть. В холодной войне мужиков с родниками было чтото противное разуму. Это походило на то, как если бы ленивый человек, забравшись на нетопленую печку, грелся пожаром собственной избы.
На сопках, среди негустого сосняка, изпод опавшей хвои каждую весну пробивалось на свет и распускало бледнофиолетовые лепестки чудо — сонтрава. Иван Николаевич не мог бы вразумительно объяснить, почему именно прострел, а не буйно разлившаяся в низинном чернолесье подлеска, очаровывает его и вызывает в душе детский восторг и умиление. Понимая, что ни объяснить, ни понять этой слабости нельзя, он тщательно скрывал ее даже от своих близких, однако и преодолеть ее не старался, хранил в душе, оправдываясь тем, что надо же человеку хоть такой малостью отличаться от других, и оттого, что она, эта слабость, никому не видима, доставляло ему удовольствие. Еще в те годы, когда задумывал школьный парк, он ходил в сопки с лопатой, выкапывал цветки с материнской почвой, переносил под свои березы и липы, и новоселы жили, цвели, но, увы, только одну весну: новый май не мог их разбудить — они не засыпали, а умирали. Кто знает, может, тем, что сонтрава не поддавалась приручению, хотела жить вдали от человека, и объяснялось пристрастие Ивана Николаевича к этому цветку.

охрана среды в городе очистительные сооружения постановление об охране иван николаевич о степане петрове прогулки по лесу