Солнца нет, и природа как бы сама, без его помощи

Мы идем впереди — я и учительница — и не только определяем общее направление движения, но и невольно сообщаем ему как бы тяговое усилие, которое ускоряет разделение и распределение учеников. Одни пробираются вперед, расталкивая товарищей, другие — бочком и сторонкой, девочки кокетничают, и мальчишки пропускают их — словом, проявление этого Движения так же многообразно, как многообразны причины, вызывающие его.
За окнами перехода, по которому мы все еще идем, виден весь институтский двор. Корявые стволы деревьев, которые месяца через два покроются густой зеленью и дадут тень там, где стоят скамейки, уже начали пахнуть весной, потемнели и графически четко выделяются на талом снегу.
, продолжает борьбу со снегом, гонит тщедушные ручейки, которые замерзают на ходу. От этой напряженной, затяжной борьбы природу лихорадит. Все в пей влажно, голо и холодно, все живет ожиданием переломных дней, когда скрытое станет наконец явным и можно будет в полной мере проявить силы, избыток которых так мучает теперь все живое.
Студенческая лаборатория — это большая комната с вытяжными шкафами вдоль стен и рядами кафельных рабочих столов с вмонтированными в них водопроводными и газовыми кранами.
Мы входим в лабораторию, и я замечаю, как начинают трепетать ребячьи ноздри, втягивая незнакомый воздух, какое разное, но всякий раз сильное впечатление производит на школьников запах, к которому мы настолько привыкли, что научились не замечать его. Запах этот отчасти напоминает им химический кабинет, но только здесь он сильнее, острее и, очевидно, отличается от школьного запаха так же, как настоящий лес отличен от институтского парка.
На меня устремлены глаза, в которых, как в зеркалах, отражаются переплеты окон и сверкание кафеля на столах — отражаются в ином, измененном виде. Это уже не прямоугольники, а скорее трапеции и остроугольные клинья. И мое лицо, отражаясь в черных зрачках стоящей рядом девушки, искажено до неузнаваемости. Оно растянуто вширь, нос утолщен, и это придает ему выражение тупости.
Неужели все, что они видят сейчас, не такое, каким они это видят, и мои слова на самом деле — не совсем то, что они слышат?
Я читаю в ребячьих глазах не только почтение, но и как бы сочувствие в том смысле, что кафельные столы лаборатории и едкие запахи — это тот единственный мир, которому я принадлежу теперь, куда попал однажды раз и навсегда, что каждый день я должен приходить на кафедру и проводить здесь большую часть своей жизни, тогда как их жизнь еще не облечена в жесткую форму и им предстоит еще сделать свой выбор. Они и завидуют и сочувствуют мне, поскольку пока еще в их власти предпочесть эти запахи запахам моря и запутанные коридоры — другим, может, более прямым маршрутам. Каждый из них за те годы, что нас разделяют, может достигнуть большего, чем удалось достичь мне.
Они поглядывают то на меня, то на свою учительницу — химичку, которая, чуть сощурившись, словно от яркого солнца, и едва заметно улыбаясь, с нескрываемой радостью ловит этот кафельный блеск и свет в больших окнах.
Пора кончать экскурсию. Скоро начнется студенческий практикум, и я спешу расстаться со школьниками, со всем тем смутным и тревожащим, что связано с их приходом. Через четверть часа эту комнату заполнят студенты, и с ними я буду чувствовать себя проще, естественнее. Им светит та же звезда, что когда-то светила мне, им нужны мои знания, мой опыт, н хотя это все те же великовозрастные школьники, они уже частично избавлены от апломба ранней юности, и бесплодные мечтания не заводят их так далеко, как этих пятнадцатилетних экскурсантов.
Я выхожу из лаборатории первым, за мной — учительница и школьники, потом мы идем с ней рядом по переходу, и теперь мне удается как следует рассмотреть ее.
Должно быть, не меньше десяти лет прошло с тех пор, как учительница последний раз заглянула в зеркало, чтобы удостовериться, хорошо ли она выглядит и не слишком ли постарела. Ее старомодная прическа разлохматилась от возбуждения и быстрой ходьбы, две шпильки сзади чудом не выпали, запутавшись в седеющих волосах, точно сосновая хвоя, и она поправляет их привычным жестом.
Несколько минут спустя мы снова стоим друг против друга на маленькой площадке старого помещения кафедры. Учительница благодарит за экскурсию и, кажется, хочет добавить что-то, но никак не может решиться.

Я вожу их вместе с учительницей по комнатам и коридорам Это ученики, успевающие по химии, участники химических олимпиад Мы шумно спускаемся по одной, потом по другой лестнице И еще, пожалуй, он таит в себе нечто старчески-поучительное Даже, пожалуй, не сорвался бы с места, не отправился бы в город И они, надо сказать, всегда изображают из себя людей неосведомленных