А для меня мысль о возвращении в прежнюю жизнь после долгих месяцев

Мы смотрели друг на друга, говорили о ничего не значащих вещах, и мне казалось, что Кате не хочется приходить сюда больше.
, проведенных в больнице, словно бы обесцветилась, стала пресной, безвкусной, почти лишенной всякого смысла. Однако и Катин уход был неприятен. Беспокойство не покидало даже в те минуты, когда я не видел ее, но знал, что сейчас она разговаривает с врачом, подробно расспрашивает о ходе болезни и о том, что из продуктов можно принести. Ее пионы стояли в банке на тумбочке рядом с кроватью, и в комнате пахло ранним душистым летом.
Когда она уходила, я поднимался со стула, добирался до умывальника, с удовольствием долго мыл руки теплой водой, вытирал сухим вафельным полотенцем, а затем снова вытягивался под простыней. По всему телу разливался покой. Я чувствовал себя умиротворенным еще оттого, что лежал в палате совсем один.
За стеной играли в домино. Оттуда доносился приглушенный звук перемешиваемых костяшек, будто кто-то шуршал серебряной оберткой, и этот отдаленный шорох лишь усугублял сладостную тишину. Косые лучи солнца, пробив густо-зеленую крону дуба, искрясь и золотясь в просветах, торжественно вплывали в комнату. Сестры, приходившие иа утреннее дежурство, рассказывали о сумасшедшей жаре. У меня постоянно мерзли руки, ио я с неприязнью представлял себе этот раскаленный ад городских улиц, липкий асфальт, калейдоскоп озабоченно-рассеянных лиц.
Мне было хорошо от одной мысли, что я не там, а здесь, в маленькой пустой палате с прохладным воздухом и холодными спинками металлической кровати.
Дуб в окне менял свой цвет от темного к светлому и серебристому, потом опять к темному. Это спокойное созерцание то неподвижных, то чуть шевелящихся листьев казалось чем-то сродни познанию глубинного смысла жизни, исполненной скрытого достоинства, мудрости и тишины.
В субботу днем меня выписали. У Кати, несмотря на праздничный вид, настроение было все-таки грустное. На Пушкинской площади мы сели в троллейбус. Казалось, на нас все смотрят. Наверху гудели штанги, звенели провода, за окном проносились утонувшие в зелени бульвары. Мелькали и останавливались дома, щелкали дверцы, троллейбус набирал скорость.
Таким странным, чужим, но и знакомым все это было, что я почувствовал тугой комок в горле и жжение в глазах.

Некоторым удавалось найти с ней общий язык Любин ворвался за стойку. Схватил вещи. Победоносно кивнул спутнице. Из рюкзака достали кипятильник и заварили чай В передней пахло так же волнующе странно, как два года назад Она смотрела на меня грустно-грустно, точно прощалась навсегда Прожектор выключили. Тяжело громоздился над двором мрачный силуэт