Бесформенные казенные штаны выглядели на нем более уродливо

Его сосед, длинный, нескладный человек из тех, что носят очки в круглой допотопной оправе, зачесывают назад прямые сальные волосы, любят живопись передвижников и при всяком удобном случае пускаются в долгие утомительные рассуждения по любому поводу, сел па кровати, охнул, сунул ноги в тапочки и отправился, как здесь выражаются, «на двор»., чем на ком-либо, и были непомерно широки, как, наверное, оказались бы широки любые другие. Он сутулился, поправлял на ходу растрепанные полуседые волосы, сухая коя«а па ввалившихся щеках собралась в страдальческие складки, и Никифоров подумал, что этот инженер с Семнадцатой пристани до глубокой старости будет выглядеть неоформившимся подростком. Если когда-нибудь он имел прозвище, то оно было, конечно, Желудочный.
Залетевший в открытую дверь ветерок расшевелил застоявшуюся палатную духоту. За перегородкой, постанывая, мучился на горшке Желудочный. Никифоров знал, что боли прекратятся лишь завтра или послезавтра, жалел горемыку и ловил себя на мысли, что ждет от грядущего дня только приятного, радостного. Скоро сестра принесет лекарство, потом он пойдет умываться, а в десять подадут завтрак. Если бы удалось хотя бы немного поработать до обеда и сразу после, во время мертвого часа!
Но ведь это больница — пробовал он убедить себя.
Нормальному человеку не может быть хорошо среди поноса, инфекции, чужих людей, горшков, клизм, сплошного ватерклозета. Как ни странно, однако, нынешнее состояние и тот образ жизни, который поневоле навязала ему болезнь, он ощущал как нечто абсолютно естественное. Он был наконец свободен, хотя свобода ограничивалась пределами больничной палаты; избавлен от необходимости быть не тем, что есть на самом деле; а что он такое есть, Никифоров понял, казалось, только теперь. В нем проснулся интерес к людям, никак не регламентированный служебным положением, дружескими, семейными, деловыми связями, привычным кругом общения. Такой же, как этот старик, нпжепер с Семнадцатой пристани и ворчун Коротышка, он стал вдруг участником честной, простой, в чем-то очень правильной жизни, движущейся в очевидном и разумном направлении: от страданий к покою, от болезни к выздоровлению.

Джульетта опасливо присаживается на краешек кровати, оцепенело, сидит час, другой, третий Джульетта продолжает изучать себя в зеркале, в котором отражаются Она бредила всю ночь и последующие двое суток Будто за больничными стенами он жил чьей-то чужой Нина Васильевна тотчас вышла и через минуту вернулась с блокнотом Из темноты выплыл и встал перед глазами казенный букет в целлофане