Я никак не организовывал поездку, ни с кем не созванивался

ПАМЯТЬ АЗИНА
Свое сорокалетие я решил встретить в Астрахани, где волею судьбы родился во время эвакуации. Нет там у меня ни родни, ни знакомых. Решительно ничего не помню и не знаю об этом городе, кроме, может, общеизвестных фактов, касающихся жары и астраханских арбузов., просто взял отпуск и в середине августа тронулся в путь. Неурядицы в семье, гнетущее ощущение бессмыслицы, неудовлетворенность работой в учреждении, где числюсь старшим инженером, какой-то странный, пугающе монотонный отход, отрыв от жизни и отупляющее равнодушие заставляли бежать из Москвы в поисках новых, неясных надежд.
Мысль об Астрахани возникла почти случайно: хотелось в тепло, но не на курорт, на юг, но не к морю, путешествия, по в одиночку. Вернее, странничества, о котором теперь мечтал с вожделением человека, недополучившего в детстве том-сойеровских приключений.
Билетов до Астрахани почему-то не продавали, пришлось довольствоваться вечерним самолетом Москва — Ростов. С собой я взял небольшую дорожную сумку и оделся, будто в лес за грибами.
На что рассчитывал, чего хотел? Увидеть город, где родился? Поскорее удрать из дома? Исчезнуть? Сгинуть?
Мое желание осуществилось быстро и незаметно. Едва пристегнувшись ремнем к самолетному креслу, я закрыл глаза, задремал, и вот очутился далеко на юге, в светящемся, людном, огромном ростовском аэровокзале, а где-то рядом, в ночи, за черными стеклами, тек Дон.
Я медленно прошел из конца в конец все здание, поднялся на второй этаж в буфет, съел котлету, запил ее стаканом отвратительно теплого томатного сока и направился к бездействующим кассам — этому прибитому к берегу, видавшему виды ковчегу, сплошь облепленному людьми, столь одержимыми призрачной надеждой, отчаянной решимостью и долготерпением, что я не осмелился пополнить их ряды.
Подле стенда с объявлениями стояли рядом два свободных кресла без подлокотников. Подложив сумку под голову и прикрывшись газетой от мух, я заснул с тем легким чувством, с каким праведник удаляется в пустынь или грешник, которому перед смертью отпустили грехи, испускает последний вздох.

Небывалый, трудный восторг его рвался наружу Она выглядела так же, как всегда Продолжать движение в том же порядке От этого широколицего, крепкого малого в расстегнутой до пупа рубахе Билеты продавали только в четвертый класс. Никакой очереди Я едва держался на ногаx Они стали тонкими и непрочными, точно у паука