Нина Васильевна тотчас вышла и через минуту вернулась с блокнотом

— Потерпите, Щетинин. Пока нельзя.
У Коротышки не было ни вопросов, ни просьб, ни жалоб. Он терпеливо ждал окончания курса лечения.
— А вы, Евгений Алексеевич? — подошла к Никифорову Нина Васильевна.
— Прекрасно.
— Постараюсь вас долго не задерживать, — тихо сказала она, доверительно кивнув.
— Торопиться некуда... — Никифоров ощутил неловкость.
— Никаких побочных явлений? Пожалуй, добавим кордиамин — поддержать работу сердца. Что еще?
— Если можно, несколько листов чистой бумаги.
— Расщедрилась, — проворчал Коротышка. — А то листочка не выпросишь...
Никифоров любовно перелистал страницы, будто то, что он собирался написать, уже было написано там.
В дверь бокса несколько раз грубо постучали. Больные повскакивали со своих мест.
— Как у ссыльнопоселенцев, — поправляя очки па переносице, заметил Желудочный. — Я читал про декабристов...
— Тюрьма, тюрьма, — вздохнул Коротышка, нашаривая под кроватью тапочки.
Принесли завтрак.
Старик, подволакивая левую ногу, добрался до тумбочки, суетясь, достал банку с контрабандной килькой, дрожащей рукой поставил на стол. Коротышка извлек из своих запасов два помидора, а инженер с Семнадцатой пристани — пачку печенья. Устроились кто на кровати, кто на стульях. Манная каша, сладкий чай, в общей тарелке — хлеб и кусочки масла.
Желудочный маялся, тоскуя о домашней еде. Старик трясся над банкой с килькой, ловя слюнявыми губами серебристые тушки. Только Никифоров завтракал с аппетитом и даже видимым удовольствием. Ему одному вполне хватало больничной еды, и ни о какой другой он не помышлял.
Часом позже в палату вошла заведующая отделением.
— Ну как вам тут, Евгений Алексеевич? Я бы с удовольствием перевела вас в отдельную палату, по пока, к сожалению...
— Совсем не обязательно, — нахмурился Никифоров.
— При первой Яче возможности...
— Не беспокойтесь. Честное слово. Я никуда не пойду.
День выдался ветреный, обгорелая листва молодого тополя шуршала у самого балкона, на открытом шоссе верещали машины, везущие на консервный завод в Астрахань томатную пульпу, громыхали самосвалы, с каким- то натужным, гавкающим звуком проносились грузовики с капустой.
— Витя, Витя! — послышалось снизу.
Никифоров оторвался от блокнота, глянул через перила, увидел толстую некрасивую женщину в ярком шелковом платье с рукавами-фонариками и позвал из палаты инженера с Семнадцатой пристани. Это пришли к нему.
Желудочный, словно складной метр, шагнул на балкон, неловко помахал рукой и деловито принялся разматывать бечевку.
Подложив руки под голову и вытянувшись на койке, Никифоров наблюдал торжественное извлечение из сумки литровой банки с вареным судаком. Старик сматывал веревку. Коротышка, сложив ноги по-турецки, читал «Роман-газету». За стеной кто-то плакал. Из коридора доносились далекие стоны. В процедурной за ширмой пятый день умирала старуха.
— Евгений Алексеевич, к вам пришли.
Никифоров словно не слышал.
— Евгений Алексеевич! Он нехотя встал, ощутив внезапную слабость во всем теле, вышел на балкон и в искаженном ракурсе, сверху вниз, увидел запрокинутое лицо жены. Колко сверкнули камушки серег. В модном ситцевом платье она выглядела стройной, подтянутой, волнующе женственной. Тонкие руки в кольцах тянулись навстречу, а он, в линялых синих титанах и белой распахнутой на груди нижней рубашке, был чужд этой красоте и стыдился собственной отчужденности.
— Женя! Милый! Ну как?
Он пожимал плечами, устало улыбался, виновато отводил взгляд.
— Что принести?
— Ничего, — качал он головой.
— Тебя скоро переведут. В отдельную палату. Главврач обещал.
Никифоров махнул рукой.
— Иди, ложись. Поправляйся.
Никифоров добрел до кровати. Женский высокий голос долгим, навязчивым эхом звучал в ушах.
Он пролежал до самого обеда, через силу проглотил несколько ложек протертого супа, безвкусный мясной рулет, тепловатый компот и задремал. Его разбудил старик. Никифоров с трудом открыл глаза и увидел перед собой трясущееся лицо, отвисшую кожу на шее.
— Вас спрашивают. Приехали. На черной «Волге».
Старик скрюченным пальцем указывал в сторону балкона. Никифоров снова закрыл глаза.

Она бредила всю ночь и последующие двое суток Бесформенные казенные штаны выглядели на нем более уродливо Будто за больничными стенами он жил чьей-то чужой Из темноты выплыл и встал перед глазами казенный букет в целлофане Быстрым движением руки он поправил рассыпающиеся волосы Миновав голубые купола и лик Спасителя, мы поднялись на горку