В Больших Садах на базаре Коленька его часто видит

Стоит Володе прилечь вздремнуть, как Коленька оживает и, волнуясь, принимается рассуяедать о том, почему в астраханских аптеках не купить хороших лекарств.
— Хорошие таблетки — по бумажке. Свечи — по бумажке. А то бродяга накупит порошков, капель, там, сердечных три пузырька — и в стакан.
Конечно, Коленька намекает на Володю. Мстит ему тихо, исподволь, а может, просто скорбит, рассказывая соседям по палате, какой Володя дурной, злой и вредный, что шабашит и закладывает, а ему нельзя — в голову шибко ударяет. И красную рыбу достает.. Они там все время в сторонке стоят, привоза ждут. Машина с помидорами приедет — они уж тут как тут. Помогут разгрузить, i рублевки сшибут... Коленька безнадежно машет рукой.
— Жена-то у него есть?
— Какая жена...
У Коленьки пустые глаза, и такая в них безнадежность. Справедливости ради добавляет:
— Он лается-лается, а дает.
Потому как от Володи ему не только курево, но и таблетка-другая димедрола перепадает, а от других больных — только остатки компота, сока, если кислый, каши да разных сухих и жидких лекарств — не поймешь каких.
— Ты, Коленька, попа голенька, у меня сегодня дежурный, — каждый раз поутру на всю палату объявляет Володя. — Чтобы никого не пускал, пестик сыростроганый. За чистотой следи. Я спать буду.
Надо отдать должное Володе: сам он поддерживает безукоризненный порядок в палате. От Коленьки же одна грязь и непотребство.
А сестра, что Володе капельницу ставила, с того света на этот переманивала, — та самая, которую он матюгал нещадно, — стоит Володе разойтись без меры, уговаривает его ласково:
— Ты, Володя, успокойся. Нервы побереги.

ДЖУЛЬЕТТА
Белая машина «скорой помощи» с широким красным крестом на боку тормозит у приемного покоя областной инфекционной больницы. Маленький, стриженный под бобрик человек в белом халате распахивает переднюю дверцу, выпрыгивает на асфальт, взбегает по ступеням. Глубокие продольные складки вдоль выбритых щек на аскетическом лице подчеркивают ночную усталость, большие глаза неподвижны. В машине остаются водитель, фельдшерица, больной — молодой человек с горячечным взглядом — и сопровождающая его девушка лет двадцати. Фельдшерица ненамного старше, но пропасть лет, их разделяющая, очевидна. Ее, мать двух детей, скромного медицинского работника, и эту яркую бабочку, бог весть откуда залетевшую в полумрак фургона «скорой», беспорядочно искромсанный полосками света от голой лампочки над подъездом, разделяют несколько сантиметров машинного пространства и тысяча километров пути, проделанных молодыми людьми ради очередных удовольствий, которыми так переполнена их московская жизнь. Это видно с первого взгляда: по одежде, манерам, выражениям лиц.
Девушка с мечтательным взглядом поглаживает руку молодого человека, точно еще не вполне осознав, куда и зачем они прибыли, по привычке продолжая любовную игру. Хаос тени и света, отражаемого стеклами, белой эмалью, хромированными поверхностями санитарного оборудования, искажает пространство. Тонкие, чуткие пальцы с розовыми пятнышками ногтей, запекшиеся губы, волосы ниже плеч, мужской профиль, девичьи округлости под тесной тонкой рубашкой, острые колени, обозначенные белесой потертостью джинсов — все это принадлежит как бы одному существу.
Врач возвращается. Фельдшерица первой покидает машину. За ней, пригибаясь, чтобы не удариться головой, следует больной. Его пошатывает. Поддерживаемый под руку спутницей, он делает несколько неверных шагов, отделяющих карету «скорой помощи» от невзрачного подъезда, напоминающего запасной выход маленького кинотеатра. Атлетическая фигура, словно влитая в фирменный джинсовый костюм, и массивные щегольские часы на узком левом запястье столь не соответствуют сложившейся печальной ситуации, что фельдшерица, придерживающая дверь, невольно вздыхает.
Вошедших ослепляет бликующий на белом кафеле яркий искусственный свет. Ванная комната заменяет прихожую. За ней следует небольшое узкое помещение. Письменный стол у окна, жесткий больничный топчан, шкафчик с медикаментами и одинокий стул посредине, на который указывает больному врач.

Смятая глубокими морщинами кожа на лице покрыта плохо выбритой щетиной Он скидывает с балкона веревку, чтобы к ней внизу привязали сумку Коленька осуждающе качает головой, смотрит с балкона вниз Больной с потухшим взглядом горбится на стуле Пусть не валяет дурака. Где она проведет ночь? Ее реакции заторможены. Время остановилось. Еще даже не рассвело