чертово болото

Молчаливое Ленькино присутствие подействовало на Ивана Николаевича успокоительно, досада улеглась, и он повеселел. И чтобы уж совсем закрепить настроение, заговорил Ленька о делах, знал, чем отвести от профессора печаль — подкинуть идейку, да чтоб с противоречиями. И попал в точку: Иван Николаевич согласился поехать в Лоскутово на сход, но спросил, о чем будет разговор.
— О Чертовом болоте,— с загадочной улыбкой сказал Котов.— Истребителей хочу отвадить. Если удастся, то...
— То — что?
— Боюсь говорить. Может, подождем до завтра?
— Ничего у тебя не получится, Алексей свет Дмитриевич, робеешь. Задумать задумал, а поджилки трясутся.
— И правда, нашел четырех пенсионеров. Кто его знает, ручаться трудно, но поглядел, как они берутся за дело, вижу, не дурака валять собираются. Тогда у меня шарики и завертелись. Чего, думаете, я с картой в руках по сельсовету бегаю? Прицеливаюсь, Иван Николаевич.
— Это я понял, Леша. Но что тебе посоветовать, право, не знаю. Тут не теория нужна — практический совет, а какой из меня практик? Что и умел — позабыл.
— Теория тоже потребуется, Иван Николаевич.
Осторожные, как я думаю, теориейто и начнут меня
глушить, у них это здорово получается. Для начала,
если не возражаете, давайте съездим в Лоскутово и За
полье, сход там хочу провести, идейку подкинуть...
Разговор этот шел между председателем сельсовета и профессором вечером девятого мая. Во время митинга у братской могилы Котов заметил, что Иван Николаевич, непривычно понурый, удалился раньше всех. Леня забеспокоился и после церемонии наведался к нему. Профессор грустный сидел в одиночестве и на Ленькино беспокойство ответил, что не по душе ему пышные речи на могилах, лучше бы почтили минутой молчания, душа очищается в молчании, а не в речах. Он даже больше сказал: вот, мол, церковь сумела использовать народ-ный обычай поминовения усопших, а мы что на работу зовем, что память будим — одинаково криком. В общем расстроился Иван Николаевич на митинге и ворчал на Леньку: ведь не раз говорил Степану, что иной ритуал нужен, но со Степана как с гуся вода, а тыто чего зады повторяешь, сам хоронил товарищей, должен понимать, чего душа просит. Ленька отмалчивался. Профессор поворчалповорчал и — распечатал бутылку «Монастырской избы».
— Давай помянем. Всех убиенных...
Потом они долго сидели молча. Леню ждали дома, этот день всегда отмечали семьей, а он сидел тут, потому что не мог оставить Ивана Николаевича одного. Не сладко человеку, коль уехал от семьи, торопился сюда — ищет чегото беспокойная душа. Не далек был Ленька от истины: профессора действительно мучило одиночество; и сын и жена попрекают, чего, мол, не сидится на старости лет, прилепился к деревне, будто медом там намазано. А деревня — что? Избу грозятся спихнуть. Заслужишь у них чести, как же. Хоть все отдай — хорош не будешь. Самое обидное, что правда в упреках есть. Вроде бы отстояли ребята избу, но хватит ли у них пороху, да и не в избе печаль — не тает к нему неприязнь в деревне: Левон на митинге даже головой не кивнул, КурносоваРасторопова с такой официальностью поздравила, что лучше б уж промолчала, да и Платонов чтото хмуро глядит... В такой день досада особенно зла, так душу ест, хоть беги куданибудь.

беседы с професором беседы в лесу весеннее обновление климатические метаморфозы позднее потепление свинья