экологические институты

Французские рантье, уже познавшие сладость дивидендов от российских нефтяных, угольных и металлургических концессий, теперь охотно покупали облигации нового царского займа. Никаких русских налогов — стриги купоны по четыре раза в год; в Петербурге получают рублями, в Париже — франками, у господ Ротшильдов в Лондоне — фунтами, в НьюЙорке — долларами... Брали облигации и крестьяне, впервые увидевшие уникальную землю. Царь, как известно, оказался банкротом, впервые надул одних и обманул надежды других. Облигации того займа и сегодня продаются против Лувра, у Моста букинистов, по бросовым ценам.
Ну а как же с тем образцом русской земли? Национальный музей, Сорбонна, другие институты и научные общества просили после выставки разрезать его на части и раздать. По жребию монолит достался Сорбонне, где он и хранился до знаменитых студенческих бунтов, когда здесь все пылало в огне.
Это когдато говорили, что жизни одного поколения мало, чтобы заметить в природе даже незначительные изменения. Сегодня же... Пора бить в набат перед фактом: небрежение обходится нашей стране ежегодной потерей 100 тысяч гектаров земли, которую пожирают одни овраги, 274 гектара ежедневно! А смыв в балки, низины, выдувание, потеря качества... Не слишком ли дорогая плата, чтобы не задуматься, как со всем этим быть дальше? Я завел речь о былом для того, чтобы извлечь из него предметный урок. Не завтра в Шпаковский район пришлют 150 тяжелых дисковых борон. Придется, видимо, механизаторам снимать с плугов отвалы и не переворачивать, а только рыхлить землю. Не завтра очистится Миус — усилий двух районов для этого мало. В планы по реализации Продовольственной программы сегодня можно включить только первоочередные мероприятия по сохранению почвенного плодородия. Но доколе же первоочередные? А перспектива? Не словесная — рабочая!
Я годами готовился к нелегкому этому разговору и не раз задумывался: как же привыкли мы свои ошибки и заблуждения оправдывать необходимостью. Сколько раз в жарком, до хрипоты споре слышал: «Что б вы кусали в своих академиях да институтах, если бы мы не пахали землю? Что?! Да, гнали годами хлеб по хлебу, разводили пилильщика, черепашку, корневые гнили. Теснили траву, занимали пары. А как иначе? Нет, ты скажи, как было жить иначе? Ты голодал хоть раз после войны?»
Что ж, все так. Только вот как быть с ленинским завещанием беречь и хранить землю как зеницу ока? Оно ведь — и к первым коммунистам, и к тем, кто будет жить после нас. Мы же не только в горевое лихолетье народных бедствий, а постоянно подтачиваем хлебородную силу земли. В докучаевском оазисе мне рассказывали, да я читал про это и раньше, что кубометр рус-ского чернозема изпод Воронежа хранится под стеклянным колпаком в Международном бюро мер на окраине Парижа наравне с эталонным метром и килограммом. Я уже собрался лететь во Францию — билет в кармане — снимать тот образец для фильма, когда пришел из Парижа телекс: никакого почвенного образца в Международном бюро никогда не было и нет сейчас.
Хоть сдавай билет и извиняйся перед Госкино, что, мол, виноват, ввел в заблуждение. Но жизнь оказалась интереснее легенды. Был всетаки воронежский чернозем в Париже. Громадный монолит объемом не в один, а в восемь кубов красовался в центре русского павильона на Всемирной выставке 1900 года. Не навалы сибирских мехов, не слитки золота и россыпи драго-ценных камней, не бочки с икрой и дивные изделия народных умельцев — восхищение вызывала громада земли, одинаково черной сверху донизу, под серебристой шапкой степного ковыля.

экологическое движение в россии экологическое движение в европе экологическое движение в сша экологические институты россии экологические институты европы экологические институты сша