Листва

Я шел лесом, затоптанным, побитым, обшарпанным, в петлях троп и дорог. Не колесом, а плугом вроде бы ездили здесь, вроде бы ворыскокари ворвались в чужой дом среди ночи и все в нем вверх дном перевернули. И Есетаки лес жил и силился затянуть травой, заклеить пластырем мхов, припорошить прелью рыжих гнилушек, засыпать моросью ягод, прикрыть шляпками грибов ушибы и раны, хотя и такой могучей природе, как сибир¬ская, самоисцеление дается все труднее и труднее. Редко перекликались птицы, лениво голосили грибники, вяло и бесцельно кружился вверху чеглок. Двое пьяных парней, надсаживая мотор, с ревом пронеслись мимо меня на мотоцикле, упали по скользкому спуску в ло¬жок, ушиблись, повредили мотоцикл, но хохотали, чемуто радуясь. Всюду по лесу чадили костры, и возле них валялись наехавшие из города труженики. Была середи¬на воскресного дня. Разгоняя гиподинамию, горожане рубили, пилили, ломали, поджигали лес, притомились уже и загорали под солнцем, с утра скрывшимся за такой громадой туч, что казалось, и месяц, и год не выпростаться ему оттуда. Но совсем легко, как бы игра¬ючи, солнце продрало небесное хламье — и скоро ничего на небе не осталось, кроме довольного собою, даже самодовольно бодрого светила.
Впереди, чуть выдавшаяся к дороге, стояла не¬крупная, коленом изогнутая чернопегая береза, вся прошитая солнцем, трепещущая от тепла, истомы и лег¬кого, освежающего дуновения, происходящего в кро¬не,— наверное, это и было дыханием самой кроны. Горькой струей сквозящую печаль донесло до меня — так может пахнуть только увядающее дерево, и не слухом, не зрением, а какимто во мне еще не отжившим ощущением природы я уловил неслышное движение, заметил искрой светящийся в воздухе и носимый возду¬хом березовый листок.
Медленно, неохотно и в то же время торжественно падал он, цепляясь за ветви, за изветренную кожу, за отломанные сучки, братски приникая к встречным листьям,— чудилось: дрожью охвачена тайга, которой касался падающий лист, и голосами всех живых деревь¬ев она шептала: «Прощай! Прощай!.. Скоро и мы... Скоро и мы... скоро... скоро...»
Чем ниже опускался лист, было ему падать все тягостней и тягостней; встреча с большой, почти уже охладевшей землею страшила его, и потому миг падения листа все растягивался, время как бы замедлилось на размытом далью обрыве, удерживало себя, но могиль¬ная темь земли, на которую предстояло лечь листу, погаснуть, истлеть и самому стать землею, неумолимо втягивала его желтое свечение.
Я подставил руку. Словно учуяв тепло, лист зареял надо мной и недоверчиво бабочкой опустился на ладонь. Растопорщенный зубцами, взъерошенный стерженьком, холодящий кожу почти невесомой плотью, лист все еще боролся за себя, освежал воздух едва уловимой го¬речью, последней каплей сока, растворенной в его недрах.
Упругости листа хватило на полминуты, не более, жилы и жилочки его ослабели, распустились, прогнулся серединой лист и обрывком искуренной бумажки расклеился на моей ладони. Обшаривая глазами березу, в чуть колеблющейся, как бы случайно здесь присут¬ствующей тонкой нити я обнаружил не прочерк, не проседь, а слегка лишь приморившуюся струйку зелени. Там, вверху, в зеленой березовой семье, жил и этот листок, величиною с гривенник. Самый маленький, са¬мый слабый, он не удержал своей тяжести, у него не хватило силы на все лето, и суждено ему было первому подать весть о надвигающейся осени, первому отпра¬виться в свой единственный, беспредельный полет...

Пройдут годы Деревенские покосы Костер возле реки Благодетели Единство 1890