угледобыча

. Были тут и шахтеры из Воркуты, и медсестра из Магадана, и летчикотставник, и моряк Северного флота — родом дубровские либо из ближайших к ней хуторов, свету повидавшие, по годам еще не старые, у некоторых дети в старшие классы ходят, короче говоря, не перекатиполе из нынешних, а люди заслуженные, призванные в свое время страной на дела большие. Ихто и решил прощупать профессор на предмет артельнокооперативной деятельности. Сделать Ивану Николаевичу это было нетрудно, потому что воркутинский шахтер Андрей Яковлевич Прошин был у него в учениках с четвертого класса по седьмой, и, помнится, сам же агитировал его в ФЗО — была тогда разверстка на шахты.
Прошин, кряжистый, широкоплечий мужик, потерявший на Севере шевелюру и чуть не все зубы — верхний ряд сплошь золотой,— встретил Ивана Николаевича со всем радушием хлебосольного хозяина.
— Садись, дорогой учитель, на почетное место, вот сюда, в креслице. Редко заходишь, Иван Николаевич. Было както желание навестить тебя, да, думаю, высоко залетел наш профессор, захочет ли с работягой говорить.
— Ни к чему такие слова, Андрей. Профессор или шахтер — какая разница, оба мы с тобой дубровские.
— Вот это справедливо! Ценю и уважаю за такие слова. Вообщето правильный был ты человек, учитель, частенько тебя вспоминал. Умаразума вкладывал в нас не жалеючи, не каждому впрок пошло, но тут уж от себя зависит. В тебя вложили, а ты сумей распорядиться.
— Ладно, Андрей Яковлевич, оставим похвалы до другого раза, давай о жизни поговорим. О теперешней. Какой ты ее нашел по возвращении? Желанной или не очень?
— Да видишь ли, Иван Николаевич, жизнь она всегда желанна. Особенно на родине. А вот мыто ей, получается, не всегда желанны. Разошлись мы в чемто с земляками. Тебя вот тоже, вижу, потянуло, а доволен ли встречей?
— Ну, Андрей, ты как в воду глядишь! Или разговоры какие доходят?
— Никаких особых разговоров нет, без разговоров ясно — зависть.
— Мешаем, значит?
— А выходит, что так. Кто словом, кто делом. Попрекают нас деньгами... А я скажу, не в деньгах дело, нашито горбом добыты, не то что нынешние, а в том, как человек на дело смотрит. Ну вот хотя бы теплицы... Кто мешает? Есть охота — заводи, нет — у телевизора сиди, но тогда на других не ропщи, не считай рубли в чужом кармане. Неохота к делу — очень это заметно стало в людях.
— Ну, а насчет нового закона как? Нет желанья чемнибудь таким заняться? Артелью или в одиночку?
— А какая в том нужда, Иван Николаевич? Думаешь, я ради заработка с огурцами вожусь? Лихо они мне не надо. Скучно без дела. Но опять же какого дела, к примеру, лично я ищу? Такого, чтоб не обременительно, для души, как говорится. Вон Петро, летчик наш, тот в столярку ударился, строгает целыми днями, мебель делает, а что он — торговать ею собирается, да нет же, время убить да душу отвести. Напрасно, ейбогу, напрасно за куркулей нас принимают. Не сорим копейкой, это верно, но и жадности не имеем. Это ж не в старые времена: мельницу там или маслобойку завести, нынче копейка идет исключительно на себя, на харч да на одежду, на предметы необходимые. Машина тоже стала необходимостью, вроде как коня заменила, а глаза, как видишь, колет, хотя сами, почитай каждый, при моторе. Нет, не пойму нынешних дубровцев, как хошь, а не пойму. Может, с детства эта зараза осталась. Сидит в нас голодное детство, Иван Николаевич, ейбогу, сидит. Вроде и сытыодеты, а все помнится, как матушка тошнотиками кормила.

учение степана петровича степан петрович о экологии ленька природные богатства якутии природные богатсва удмуртии природа севера